Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

шевелились на ветру. Мы увидели, что она измазана долгими милями, измучена ещё более долгими испытаниями, и что проклятие её крови усугубилось. С каждой пляской дитя Лунного Трона рисковало тем, что зверь его оставит на нём след, и мы увидели, что Феба заплатила цену за свой последний вальс; вдобавок к заострённым ушам, и кошачьей тени, и охотничьим глазам, под подолом её клановых юбок мы видели теперь хвост, длинный и покрытый мехом на манер львицы.

Наши губы скривились при виде метки идолопоклоннической магии на её плоти. Боги Фебы были не нашими, как и её верность. И потому мы были изумлены, когда она вышла из сумрака и, низко склонив голову, опустилась на одно колено пред Марин.

— Госпожа, — прошептала она.

Мы взглянули на нашу Приорессу, и осознание вонзилось нам в грудь, точно нож.

— Ты…

Мы моргнули, снова глянув на ту гордую воительницу Лунного Трона, ту истребительницу бессчётной родни, ту дочь Лун и Земли, что стояла на колене в грязи.

— Ты поработила её.

— Разумеется, — ответила Марин. — Думаешь, мы вверили бы Святой Клинок руке, какой не владеем? Думаешь, мы рискнули бы тем, что Диор станет черпать совет у безбожных уст?

— …Когда?

— На борту «Искательницы Рассвета». В ночи после того, как мы покинули Дун-Мэргенн. Мотылёк с нашего запястья, растворённый в её питье каждый день, пока дело не было сделано. Развязанные Диор неуязвимы для нашего касания, благодаря благословению её крови. Но Дахтр а Дуннсар никогда не вкушала из жил Грааля. И, кроме как раненная серебром, никогда в том и не будет нуждаться. Совершенная рука. Не так ли, Фиаин дахтр?

— Так, Госпожа.

Наш ум был в смятении от этого, наше сердце упало. Мы питали мало нежности к Дуннсар, ни она к нам. Но вид её на коленях…

— Какие вести, храбрая Феба?

— Дело сделано, Матерь.

Из своих клановых одежд ведьма плоти извлекла знакомый меч в битых ножнах. С чистой песнью стали Феба извлекла Пьющую Пепел из ножен и вонзила оружие в снег. Мы были вынуждены восхититься её красотой — клинок ангела, выкованный в Эмпирейской Кузне самой Эванджелин. Наши глаза прошлись по знакам на изгибе клинка, вверх, вверх к посеребрённой даме на эфесе. Руки её были простёрты, будто чтобы нас обнять. Лицо её улыбалось, будто рада нас видеть.

Мы сомневались, что она и впрямь рада.

— Габриэль отдал тебе свой меч?

— Нет, — ответила Феба, встретив наши глаза. — Я пыталась его убедить, но его было не отвратить от мести. Так что я взяла клинок, прежде чем у него случился повод его потерять.

— …Ты его украла?

Она улыбнулась тогда, хвост хлестал из стороны в сторону.

— Он был вознаграждён.

— Если ты украла его клинок, то он наверняка явится за ним?

Марин покачала головой.

— Такова была его гордыня, что Чёрный Лев повёл свой натиск даже без своего клинка. Мы смотрели сквозь нашу крупицу, высоко на ветрах, как он обрушился на стены Сан-Максимилля. Войска его были изрядно окровавлены, и он окровавил Восса глубоко в ответ. Но под конец, у самого горла Восса, твой сородич пал.

Моё сердце упало при этих словах. Думая обо всех наших годах вместе. О нашем детстве, неразлучные, как воры, что бились с воображаемыми врагами вокруг кузни Папы. О нашем странствии с Диор, наших предательствах и битвах, признаниях и раскаяниях. И наш голос дрогнул, когда я прошептала:

— Мой брат мёртв?

— Хуже. Габриэль де Леон присягнул на верность Фабьену Воссу.

Наши глаза сузились, наш голос — шипение.

— Восс умертвил жену и дитя Габриэля. Зачем, во имя Бога, ему бросать свой жребий с чудовищем, которое он поклялся уничтожить?

— Дочь его не мертва, Лиат, но Мертва. Он отбросил всякую верность ради неё.

Мы осели тогда на корточки, проведя руками по волосам.

— О, Габриэль…

— Не важно, — объявила Марин. — Через добрую работу храброй Фебы Святой Клинок наш. День свадьбы назначен. Все фигуры на доске, и игра качнулась в нашу пользу. Нам нужно лишь защитить Августин от Восса до Праздника Девы. После этого…

— Прости меня, Госпожа, — сказала Феба. — Но у нас беда.

— Назови её имя и узри её исцелённой.

— Пьющая Пепел.

Мы моргнули, взор снова пал на Святой Клинок. Она была вонзена остриём в снег, мерцая в сумраке. Я была дочерью кузнеца, помнишь. Не чужда бедам стали. Мы видели теперь лёгкий изъян; трещину, начатую у её сломанного острия и прошедшую часть пути вдоль её длины.

— Она повреждена. Но, похоже, её чинили?

— Я говорю не о состоянии, но о нраве, — ответила Феба. — Пьющая Пепел может говорить с любым, кто ею владеет, Госпожа. И если Диор должна взять её, чтобы короноваться…

— Она пропоёт о твоей измене Граалю.

— Может быть. Урон, что Габ нанёс ей, когда пытался сразить Фабьена, оставил Пью с рассеянным умом. Она ветрена, типа. Иные дни остра, как её кромка, иные — дитя, заблудшее в лесу. После того как я её украла, она клялась отомстить за моё предательство, бранила и кричала на меня всю ночь. На следующий рассвет она забыла, кто я вообще, чёрт возьми, такая. Час от часу она может требовать вернуть её Габриэлю, петь похабную песню, вести себя так, будто мы лучшие друзья. Но если она соберётся достаточно, когда мы отдадим её Диор…

— Рассеянный ум, говоришь.

Глаза Марин прошлись по длине Пьющей Пепел, твёрдые, как железо.

— Пророчество гласит лишь, что клинок должен присутствовать, когда троны неба и земли соединятся, — объявила она. — Не что он должен быть цел. И если столь малая трещина рассеяла её ум, не должно понадобиться многого, чтобы его расколоть.

Феба и я обменялись на это взглядом. Пьющая Пепел была благословлена небом, и ни Марин, ни я не могли коснуться её, не спалив наши руки в угли. Хоть Феба и была привязана к Матери, всё же она пеклась о Габриэле и тех, о ком пёкся он. Если Марин просила то, что, как нам думалось, она просила…

Но, вместо того чтобы взглянуть на Фебу, Мать обратила свой чёрный взор на нас.

— Позаботься об этом, Лиат.

— …О чём позаботиться, Матерь?

— О раскалывании.

Мы взглянули на Пьющую Пепел, ту посеребрённую даму, что всё